Интервью

Чуприне Григорию Ивановичу в октябре исполнилось 89 лет. Этот удивительный человек за свою долгую жизнь видел многое: и голод 30х годов, и сталинские репрессии, и окопы Сталинграда. Он закончил свою службу в чине подполковника. К тому времени на пиджаке стало не хватать места для орденов и наград, среди которых почетное место занимают три ордена Красной Звезды. Григорий Иванович сохранил привычку с оптимизмом встречать каждый новый день. Он больше всех шутит за праздничным столом, на Рождество неизменно балует внуков и правнуков любимыми конфетами. Каждый год 9го мая он срезает тюльпаны в своем саду, чтобы принять участие в торжественном параде, а затем выпить положенные 50 грамм за праздничным столом. Мне несказанно повезло, что этот замечательный человек – мой дедушка.

Дедушка с удовольствием согласился побеседовать о своей жизни, и вот я задаю первый вопрос.

- Тебя тяжело представить ребенком, но я подозреваю, что без этого никак не обошлось. Расскажи о детстве.  

- Знаешь, я до сих пор все довольно хорошо помню: небольшую хатку в Коропе (прим. -  украинское село в Черниговской области), пруд, где мы ловили рыбу на самодельные удочки, и вишни, которые нам запрещали рвать раньше времени. Мать, твоя прабабушка, была по происхождению мещанкой, а отец корнями уходил в славный казацкий род. Нас было четверо детей, и жили мы на деньги, которые зарабатывал отец на сезонных работах на кирпичном заводе. Он уезжал весной, каждый месяц исправно высылал деньги, а в ноябре возвращался с гостинцами для всех. Зимой подрабатывал сапожником. Его знали во всех окрестных селах, а сами мы, как у представителей этой профессии водится, часто ходили без сапог, ведь вначале выполнялись заказы, а уж только потом обсуживалась семья.

- А дети чем занимались?

 - Тогда у каждого были свои обязанности. Сестры помогали матери по хозяйству. Я же с пяти лет должен был каждую субботу подметать двор и возле него. Кстати, до сих пор сохранил эту привычку. Вообще, хорошо жили, дружно. Хоть и не очень богато, но на хлеб всегда хватало.

- Кстати о хлебе. Что ты помнишь о 33м году?

 - Такое захочешь -  не забудешь. В учебниках пишут, что голодомор был в 1932-1933 годах, но фактически самым  тяжелым был период с ноября 32го по август 33го. Девять месяцев мы жили впроголодь. Старики и больные умирали. Родители мои опухли от голода – все отдавали детям, и с нами благодаря этой жертве все было в порядке, если считать порядком поедание коры с деревьев. До тошноты и рвоты ели цвет акации и клевера, жевали стебли щавеля, варили кожаные изделия. А ведь у нас еще не так плохо все было, к нам даже из южных городов бежали – здесь было легче еду раздобыть.

Мне было уже 15 лет тогда, я работал на заводе. Помню, однажды совсем обессилел от голода и, никому ничего не сказав, ушел в середине рабочего дня. Домой идти было стыдно – лег во дворе вниз лицом. Слезы текут, злость разбирает, а поделать ничего нельзя. Через несколько часов пришла девушка с работы и сказала, чтоб через пол часа был на заводе – начальство вызывает. Я ей объясняю, мол, три дня не ел уже – сил нет. Пожалела она меня, да против начальства не попрешь. Пришлось идти. Я умылся, да на завод поплелся. А она видно там почву уже подготовила. Думал, разнос устроят, ан нет – даже журить не стали. Дали 3 буханки хлеба и сказали завтра в обычное время приходить на работу.

- Ты винишь кого-нибудь в происходящем тогда?

 - А Бог его знает, кто виноват был. В книгах разное пишут. Я помню только, что власть все же немного заботилась о народе. Когда урожай хлеба сняли, в магазинах была жуткая давка. Ежели б все оставили, как было, кто-то бы взял по 3 нормы продуктов, а кто и ни с чем остался бы. Но указание сверху было дано всем принести по мешку полотняному, да внести денег за пайки по количеству людей в семье. Так всем поровну, по справедливости выдавали еду. Слава Богу, выжили.

Дедушка аккуратно расставляет чашки на зеленой бархатной скатерти и наливает крепкий черный чай. Подвигает ко мне поближе блюдце с конфетами и продолжает рассказ.

 - В 15 лет я ушел из дома и начал самостоятельную жизнь. Уехал на Донбасс и окончил с отличием фабрично-заводское училище. Стал слесарем, работал на металлургическом заводе в Алчевске. Но спустя несколько лет тяжело заболел малярией, и пришлось сменить климат. Так я вернулся в родные места. А там и в армию призыв начался. Тогда в 21 год брали на службу.  

- Не хотелось, наверное, в армию идти?

 - Что ты! Это сейчас молодежь «косит» всеми силами, а раньше такого не было. Даже перед девчатами стыдно было, если тебя в армию не брали. Мол, больной какой-то или неполноценный значит. Да и компартия хорошо прорабатывала нас. Митинги, демонстрации, пресса – все превозносило идею, которой мы должны были служить.

- Тебя призвали в 1939 году. Не боялся, что война вот-вот разразится? 

- А-то как же!? Боялись все, ведь имя Гитлера тогда уже было у всех на устах. Но я вверял себя Богу, служил честно и старательно. Через год меня сделали замполитруком, что означало оклад в 12 рублей вместо трех с половиной и еще один дополнительный год службы. Я тогда задумался о военной карьере, ведь лейтенант получал 500 рублей, и столько же получал самый богатый человек в нашем селе – бухгалтер машинотракторного завода.

- Как встретили известие о начале войны?

- Знаешь, пока сам под пули не попадешь – не так страшно. Знаешь просто, что где-то воюют. Но не скрою, боялись, что окажемся под фашистским сапогом. Опасались оттого, что военная техника вся была брошена на Дальний Восток, где были вооруженные конфликты с Японией на озере Хасан и в Монголии. Но там ведь мы оказались победителями, так что надежда была. Молотов выступил и сказал, что победа будет за нами. Сталин сам обратился к народу 3го июля, и мы верили в это.

 -  Думали ли вы когда-нибудь, что Сталин может оказаться не прав?

- Да как тут подумаешь? Он и сам ведь никогда такой мысли не допускал ни у своего окружения, ни у народа. Думаю, это и была основная его беда, ведь руководство никогда не отваживалось перечить, даже если очевидны были какие-то ошибки в его действиях. Даже после смерти традиция сохранялась еще долгое время. Помню, после смерти Сталина траур был везде, а в местной школе девочка возьми да и ляпни: «А чего плакать-то? Мама сказала, что новый вождь будет, может лучше прежнего». В общем, девочке-то ничего не было – маленькая слишком, а вот папу ее, офицера, понизили сразу, да и выслали в глухомань какую-то с семьей, чтоб жену уму-разуму там научил. 

- Ты сразу попал на фронт, когда объявили войну?

- Как ни странно, но нет. Меня отправили в Нижний Новгород. Там я, уже отслужив два года, обучал новобранцев. С начала войны и по февраль 1942 года я был в этом запасном полку – готовил маршевые роты к отправке на фронт.  

- А страшно было, что и тебя туда пошлют?

- Нет. Я сам попросился туда.  

Видя мои округленные от удивления глаза, дедушка смеется и продолжает откровенничать:

- Ты не думай, что я храбрее других был, нет. Солдатам запаса давали третью норму – самый плохенький паек. Вечное недоедание было хуже страха, и поэтому я попросил отправить меня на фронт. Командование не видело повода мне оказать, так я и оказался в гуще событий.  

- И куда же тебя забросила судьба?

- Под Старый Оскол, где происходила Курская битва. Там довелось поучаствовать и в знаменитом Прохоровском бою. Я тогда был в мотострелковой бригаде в танковом корпусе. Вначале еще ничего было, терпимо. Но в мае немцы перешли в наступление. В первом же бою почти весь офицерский состав был ранен или убит. Остался один лейтенант, да и тот только из училища прибыл, боялся. И отступать нельзя – скажут, что изменил Родине, – и в плен неохота. Связь прервана. Но, к счастью, наладили сообщение по радио и получили разрешение уйти в отступление. Уже пехота уходила, а мы оставались против танков воевать. Я был командиром одного из орудий. Три штуки сбили. После этого боя меня приняли в кандидаты партии.  

- Что это давало? 

- Да, в общем-то, ничего, кроме того, что ты должен был быть в первых рядах везде. Карточку партийца мне вручали уже под Сталинградом.  

- Расскажи о Сталинградской битве, пожалуйста.   

- Вот это было действительно жутко. Немецкая авиация не давала покоя ни днем, ни ночью. 20-30 вражеских самолетов против наших двух-трех казались огромной силой. Вначале душераздирающе выла сирена, а затем начиналась бомбардировка. Наши несколько истребителей сразу сбивали немцы,  а больше самолетов наши заводы дать в то время просто не могли. Поливали из огнеметов, бомбили так, что, уходя, мы оставляли не красивый зеленый город за собой, а одни развалины. Даже окопы копать сложно было – земля такая, что ни лопатой, ни кайлом не возьмешь. Признаться, тогда было так ужасно, что иногда думалось, что лучше смерть, чем еще один день такого ада. Летят самолеты, воет сирена, разрываются снаряды. Не успеешь отойти от грохота атаки, как уже новые «ласточки» летят.    

- Что спасло тебя тогда? 

- Бог спас. С Ним в душе я жил, и Он всегда уберегал. Вот случай один был под Воронежем. Начали немцы обстрел с другой стороны реки. Когда бросают бомбы, к несчастью, видно, что они летят, и все время кажется, что именно в тебя. Первый выстрел – недолет. Затем перелет. Третий заряжают. «Ну, этот уже точно наш»,- говорю и к земле прижимаюсь покрепче. Так и случилось. От меня в полутора метрах разорвался снаряд, но Бог и в тот раз спас. А вокруг дым, пыль и кровь рекой. Я один из немногих выжил тогда.  

- А можно к виду крови и смерти привыкнуть? 

Дедушка неспешно подливает еще чаю, кладет сахар и, задумчиво помешивая ложкой в кипятке, кивает головой.

- Можно. Я уж насколько от вида крови пугался всегда, и то привык. Привык даже к тому, что только с человеком поговорил, адресами обменялся, а через несколько часов его уже и в живых нет. Да, ко всему человек привыкает.  

Я в замешательстве от такого ответа не нахожу что сказать, только отхлебываю еще чаю и продолжаю беседу.

- За что тебе первая Красная Звезда досталась? 

- Этот интересный случай уже в Польше был. Построили нас и говорят, что есть задание опасное, добровольцев спрашивают. А я ведь уже говорил тебе, что партийцам положено шаг вперед в таких случаях делать. Я и шагнул. Дали задание. Оказалось, что в оккупированном польском селе осталась наша машина с грузом, а при ней двое людей наших маскируются в сарае. Надо было машину либо доставить в полк, либо уничтожить вместе с содержимым всем. Добрался до местности той на машине с напарником водителем. Узнал, что наш пулеметчик на перекрестке в снегу маскируется. Я к нему: «Как обстановка?» Тот и доложил, что из лесу обстреливают немцы, а в селе все спокойно вроде. Ну, я предупредил его, что буду через пол часа возвращаться на машине. Не обстреляй нечаянно своих, мол, будь другом. Ну и отправился задание выполнять. Из леса действительно обстреливали, но Бог и в тот раз миловал. Добрался в село благополучно и в первый же дом постучался. Там долго не отвечали, но затем дверь все-таки открыла женщина.  «Co Pan chce?» - спрашивает по-польски. Объяснились мы с ней кое-как. Выяснил я обстановку, добрался до дома нужного, и там в сарае действительно машина в соломе спрятанная стояла. «Живые тут есть?» - спросил. Мне ответили, выбрались из укрытия двое наших. Ну и дали мы деру оттуда поскорее, прицепив машину ту тросом. Из лесу снова нас обстреливали, да не попали. Вернулся в штаб, передал машину с грузом в целости и сохранности. Видимо ценные документы там были, ведь майор лично меня по плечу похлопал и сказал: «Я тебя представляю к награде орденом Красной Звезды».

- А еще две Звезды за что дали?

 - Одну уже после войны вручили, а одну получил за последний бой вместе с медалью «За взятие Берлина».

-  А как после войны судьба складывалась? 

-  Да как у всех. Учился, женился, служил на Дальнем Востоке восемь лет, но все равно вернулся в родные края. Вот и до сих пор в Чернигове живу.

- Ты доволен прожитой жизнью?

 - Даже более чем. Деревьев я не один сад посадил, дом построил, сына вырастил с дочерью, теперь вот уже и правнуков нянчу. Чего еще желать?