Ты говоришь давай.
А мне нечего.
Было вот,
Да утекло – расплавили
Мамино золотое колечко.

Ты говоришь да нет.
Так что же?
Может быть?
Можно выбрать другой ответ:
Игнор, да для всех, позже.

Мы говорим слова.
А тут ветер.
Бросим их,
А потом не расти трава,
Унесет и умножит в сплетни.

Мы говорим прости.
Да не за что.
Помолчи!
Нам бы важное донести,
А не то что простую вежливость.

Я знаю тебя так,
Как собака знает хозяина.
До порога остался шаг,
А она у двери. Встречает
И тащит тапки
С восторженным фырчаньем.
Неважно, что не твои. 
И, казалось бы,
Счастье так шатко,
Если не знаешь,
Кто и с чего это взял,
Что тебе нужны тапки.
Но... приятно!
Хоть не с руки.
И вовсе с ноги чужой.
Пусть головой
Не совсем подумав,
Но приятно ведь, черт побери!
И, кто знает,
Быть может сегодня
Твои любимые рваные шлепанцы,
Очутились, к примеру, в комоде,
Накрылись тазом и мокрой тряпкой,
Решили сойти на нет
По причине преклонных лет.
Можно, конечно, гадать
И логикой истязать себя.
Но вопроса нет.
И, кстати,
Другую обувь искать
Тоже необязательно.

За стенкой удобство и тишина,
Которые раздражают.
Тому, кто не хочет сна,
Ночь многое напоминает.
Я думала, будет так:
Ты встанешь с двуспальной кровати,
Заглянешь и сонным хрипом
Предложишь:
«Быть может хватит?»

Но ночь продолжает рассказ,
Снимает с нагой три кожи.
На кухню вночи входящий
Оставит надежду в прихожей.

Залпами пушек грохот посуды
Я слала в дурные сны:
«Если ты не придешь сейчас же –
Не доживу до весны».
Я бредила утром,
По дому бродила,
И кто бы тогда сказал,
Что этой весной я скажу спасибо
За то, что ты все проспал.

Сегодня случилось чудо,
Сегодня счастливый день.
Караваны пошли верблюдов
Сквозь ушко,
Отбросив тень.
На тех, кто стоял на паперти,
На тех, кто не знал чит-код.
Заново возрождаться
Можно хоть каждый год.
Все просто -
В три направления
(Очередность не перепутать!)
Рука совершает движения,
А дальше - дорогу верблюдам.
Поклоны, кресты, знамения -
Обычная круговерть.
Душа поняла направление
И рада бы полететь.
Уйти по-английски,
Без завтрака,
Оставив корзинку с яйцами.
И можно ведь!
Мне вспоминается,
Он тоже не стал прощаться.
Но внутри все сжимается в шарик
Как плавленый полиэтилен.
Когда-то свершилось чудо.
Сегодня – обычный день.

Я верю в непрерывность снов.
Они ложатся как стежки на пяльцах
В беззвучие крадущихся шагов,
Бумагой тонкой комкаются в пальцах.
Гремят посудой об паркетный пол,
Пылятся хламом антресольных недр.
За шумом в голове их не расслышать,
Поэтому они живут в огне,
Шагают с перегретой солнцем крыши.
Ложатся гениальной рифмой в стол,
Дрожат на кончиках усов у мыши.
Я верю,
Сны сливаются во мне
В один узор.
И я его не вижу.

Ты, светловолосая девочка, так мало знаешь себя, что выстраданное, пронесенное по хлопковым односпальным простыням целомудрие хочешь передать в надежные руки только под звуки Энигмы. И ты бесишься в маршрутке на своем сидении и накручиваешь погромче звук в плеере, когда на любимой радиостанции водителя Земфира подбивает итог – созрела.

Пока тебе не стукнул четвертак, и ты еще с легкостью впрыгиваешь в джинсы, которые носила в девятом классе, тебе хочется считать девственность чем-то вроде сертификата качества, признаком высококлассной выдержки. И ты думаешь, что дело только за благородным рыцарем, который прогонит драконов, поставит CD c нужной музыкой, присыплет кровь лепестками роз. А листьями лавра ты будешь долгие лета украшать его тарелку с борщом.

Ты так мало знаешь себя, что искренне удивишься, заметив, что уже давно выполняешь сложные акробатические упражнения в тесной кабинке ночного клуба. А в знак полной капитуляции на одной ноге будут болтаться белые трусики. Вы начнете под Кайли Миноуг, затем, как нельзя более кстати, диджей где-то наверху включит Бени Бенасси, а когда кролик откусит себе голову…   

Давай играть.

Я буду тебя узнавать,
А ты помолчи про себя,
О себе.
Подумай о смысле жизни,
О змеях и леших,
О тех, кто сейчас на коне,
О тех, кто все время пеший.
Я не забуду напомнить
О самом главном -
О себе,
Которая все время с тобой,
Потому что везде. 

Стань совсем маленьким
И сдайся.
Тогда я тебя узнаю.
Проникай в меня,
Пока я себя растворяю.

Покажи мне свой страх,
Вынь, положи на ладонь
И протяни открытым.
Посмотри,
Он ведь совсем беззащитный!
Он боится тебя.
Ты его так пугаешь.
Отпусти насовсем. Навсегда.
Я его принимаю.

Что страх может сделать с милостью?
Только в ней раствориться
И наполниться смелостью,
Осознав свою хрупкость
И пустотелость.

Любовь там, где нет никого, кто бы говорил: «я люблю»
Рамеш Балсекар 

Любовь бессмысленна. В водовороте событий, знакомств, дел, мыслей для нее нет места, ведь под «заниматься любовью» подразумевают вовсе не то, о чем пишут с большой буквы. У любви нет роли, такой, которая есть в «работа, учеба, семья,  религия, sex, drugs & rock’n’roll». Она не дает ничего, что можно было бы взвесить, оценить и прокаталогизировать, закрепить за собой и повесить на аватар.

Но мы любим. И Любовь в своей бесконечной милости освобождает нас бережно и терпеливо.

Вначале приходится признать, что все попытки обрести любовь, найти ее, вызвать, воспламенить, поддержать были бесполезны. Вот он ты, который совершал все эти безумства, перемежая их мыслями о гипотетической любви, и вот она – любовь, такая непохожая на то, чего ты ждал, что пытался приманить белоснежными зубами, стройной логикой рассуждений, остроумностью или резинкой чулка, выглядывающей из-под юбочки. Любовь не проникает в сердце, как ты думал, а сочится из него. Она была там всегда, и благодаря невероятному стечению обстоятельств, частью которых часто является хорошо сложенный брюнет или очаровательная блондинка, ты ее заметил.

И понимаешь, что невозможно противостоять этой силе, которая имеет бесконечный, неиссякаемый источник. Ты, который думал, что измена – есть единственное непростительное преступление, в слезах и на коленях умоляешь извинить твою ревность и то, что заставил своими словами и поступками предпочесть себе другого человека. Тебе, эстету большого города, начинают нравиться сельские простушки с пышными формами. Любовь сперва заполняет собой все пустые пространства на твоем автопортрете, а потом и все полотно. Она не ложится вторым слоем, а проступает из-под.

И когда устаешь не узнавать себя, не остается ничего, кроме как отдаться этой милости. Ты выгоняешь из храма торгашей, аккуратно взвешивающих каждое слово и оценивающих поступки, изгоняешь демонов гордыни. И в образовавшейся пустоте гораздо легче любить, проще быть любимым.

Любовь – это свобода. Свобода от необходимости искать ей подтверждения. Свобода не выбора, а от выбора. Потому что невозможно узнать, какая именно грань твоих хитросплетений заставляет блестеть глаза, какое слово и когда сожмет сердце в тиски, какая поза упадет тяжестью в низ живота. И ты сам никогда не сможешь объяснить, за что любишь. Можно проводить параллели и искать закономерности. Но их нет, потому что еще одно благословение Любви – это бесконечное многообразие ее проявлений.

Милость - она везде.
И в уме,
И во вне,
Даже во сне.

На нее ступаю ногами,
Купаюсь в её луже,
Касаюсь кончиком мысли,
Перебираю четками, пальцами,
Измеряю крестиками и единицами,
Округляю до нуля и в него прыгаю.

Это от счастья.
На счастье.
К счастью.
Прочь от калечащей страсти,
От гиены огненной,
К простой корове мычащей.

Здравствуй.

Поглажу ее ладонью Бога,
Бог погладит моей ладонью.

Я - полно.